Зоя КРАСАВИНА: «Чтобы оставаться самой собой»

Просмотры: 391

Трудно точно географически определить для меня понятие малой родины, потому что это такой перекресток мест, образов и смыслов, которые в определенный период времени оказали влияние на мое формирование, и оказывают сегодня. Это понятие можно распространить, пожалуй, на всю Беларусь: и на небольшой поселок Фариново, в котором прошло детство; и на Полоцк, который всегда вдохновлял и завораживал огромным и до конца непонятым потенциалом — историческим, духовным, культурным; и на Минск, где прошло студенчество; и на Новополоцк — родной город дочери…

В то же время, малая родина для меня — это что-то уютное, очень близкое. Это и места, и самые счастливые моменты детства — родина моих папы и мамы. Самый север Полотчины — деревня Арлея Трудовского сельского совета, где сегодня осталось всего два жилых дома. Хотя больше времени летом и на каникулах мы с сес­трами проводили на Ушаччине в деревне Вотьковичи Селищанского сельского совета (сегодня это тоже дачный поселок для детей и внуков коренных жителей).

Энергетически оба места питают меня несравнимо ни с чем другим. Там можно быть самой собой, настоящей, без условнос­тей, масок. Кроме того, жизненные принципы и ценности, которые были усвоены, преподаны бабушками и дедушками и самой чистейшей атмосферой настоящего белорусского крестьянства, не подвели меня ни разу в жизни. Они простые: бесконечное трудолюбие, терпение, порядочность, чувство собственного достоинства, поддержка и бескорыстная помощь не только родным, но и всем, кто рядом… А еще какая-то глубокая, непонятно откуда взявшаяся в моих предках философская толерантность и спокойная целеустремленность.

Можно сказать много красивых слов о природе, о живописных моментах разных сезонов, об озерных гладях, сосновых борах, палисадниках в цветах, но не это, пожалуй, главное. Там живут корни, там чувствуется связь и поддержка многих поколений предков, которые поливали потом эту землю не просто так, а, в том числе для того, чтобы их далекие прапрапраправнуки были счастливы. Они жили с этими мечтами, и мне хочется их оправдывать. А для этого я набираюсь в тех местах сил, чтобы жить в нашем непростом мире и каждый день доказывать, что я достойна.

Малая родина и внимание к ней — не просто красивый слоган, но и прекрасная, понятная всем белорусам идея. У нас очень много людей, которые испытывают трепетные, необъяснимые чувства к родным местам. И даже когда ты географичес­ки, казалось бы, оторван от этих корней, можно жить, сохраняя в себе это чувство. Это значит сохранять себя.

Чем еще хорош Год малой родины… Тем, что люди задумываются о своей родословной. Ведь в советское время, как говорят мои родители, не особо приветствовалось проявление интереса к жизни своих предков. А сегодня для меня, например, это очень актуально. Горжусь, что потихоньку восстанавливаю историческую память семьи (по маминой линии — почти до пятого колена, по папиной с информацией сложнее). Интересно, что мамина бабушка — дальняя родственница родителей Василя Быкова. У моего прадеда было 11 детей… Окунаешься в это, и смысловая составляющая жизни меняется, особенно когда открываются такие факты истории рода, которые делают для тебя понятными какие-то стремления, мотивы и поступки тебя сегодняшней…

Мой дедушка, мамин папа, Платон Филиппович, младший из 11 детей, ­31-го года рождения. Всю жизнь его отец, мой прадед, учился сам и стремился дать всем детям образование, используя любые возможности: школы-четырехлетки, курсы пчеловодов, садоводов, каменотесов. Со старшими сыновьями он ездил на заработки — строил Петербург. Старался одеть детей не в крестьянскую свитку, а в рубашки, пиджаки, фабричную обувь.

Его сыну Платону передалось многое от рационализаторства и прогрессивного мышления отца. Он профессиональный водитель и механик, в Ушачском УПК обучал операторов машинного доения. При этом находил опечатки в учебниках, писал в Москву — и следующий выпуск пособий по машинному доению выходил с этими исправлениями и пометкой «Поправка внесена преподавателем Лемешем Платоном».

Дедушка был настоящим изобретателем. К старым, прадедовским еще, жерновам подключил электропривод и молол муку. Или, например, из ведра и электромотора сделал «мясорубку для травы», чтобы облегчить бабушке ручной труд. Собственноручно на базе мотоцикла собрал трехколесный трактор, которым пользовался больше 30 лет.

Помню с детства, что он увлекался фотографией. Обучался по книгам, у него были по тем временам хорошие фотоаппараты: «ФЭД», «Смена», позже «Зениты». И даже реактивы не покупал, а смешивал сам на аптекарских весах. Может быть, поэтому его фотографии до сегодняшнего дня сохраняются без изменений.

Цикл миниатюр «Вытокі» пишется мной уже много лет. Мне жаль пропадающих, стирающихся со времени из памяти картинок. Миниатюры на белорусском, и я даже старалась передать диалект той «гаворкі», которую я слышала с детства. Может быть, не совсем по-писательски, а даже где-то по-журналистски у меня получилось ухватить в них ту сердцевинку, которая верная, настоящая. Потому что и для мамы, и для папы, и для дедушки — моих читателей, всё это узнаваемо до слез.

 

ВЫТОКІ

Мініяцюры

Сінопсіс

Невялікія лірычныя мініяцюры — некалькі кадраў са стужкі жыцця вёсачкі, якой ужо амаль няма. Розныя характары, выпадкі з жыцця, характэрная мова — і думкі, і душа. Месца духу, адкуль усё пачынаецца. Зямля, на якой павінны крэпка стаяць нагамі нашчадкі. Каб не забыцца. Каб піць з чыстай крыніцы мудрасці народнай. Каб заставацца самімі сабой.

ххх

         Крэпкі яшчэ сямідзесяцігадовы дзед, які заўсёды славіўся цяжкім, але не скандальным характарам, раптам ні з чаго пасварыўся са сваёй равесніцай сваячкай Зінаідай. Тая плакала, калі расказвала, што Платон з ёй не здароўкаецца, па малако перастаў хадзіць… Дзеда пераконвала дачка, унукі казалі, што так нельга: на старасці гадоў ды яшчэ з бабай Зінай — добрай, роднай. Упарты Платон нікога не хацеў слухаць, хоць ужо і сам не ведаў, з чаго пачалася тая грызня, чаму ён так ускіпеў.

І толькі жонка яго, згорбленая цяжкай працай і выбрыкамі мужыка жанчына сказала аднойчы:

— Не чапайце дзеда. Гэта з яго перад смерцю чорт лезе…

ххх

Спякотны пачатак чэрвеня. У гародзе, прывычна рвучы паміж бульбянымі калівамі асот, малочнік і заўсёды вільготную макрыцу, думае пра сваё крэпкая яшчэ баба. Побач завіхаецца ўнучка гадоў чатырох:

-Ба-а, а што мне? Што мне рваць?

-Ідзі, дзетка, на барышное, тут ножкі паколеш. Ідзі, там, на лехах цыбулькі нашчыпі, кропу… Потым дзеду салаты зробім.

Задаволена падскокваючы, малая замільгацела загарэлымі ножкамі, накіроўваючыся да градаў. На нейкі час яна з галавой схавалася ў буйную зеляніну, але хутка зноў пачуўся яе звонкі галасок:

-Ба-бу-у! А я агурочкі знайшла! Многа-многа!

-Ужо ёсць? От маладзец! Ну-тка, нясі, пакажы.

Запыхаўшыся, дзяўчынка падбегла, абедзвюма рукамі трымаючы нешта закручанае ў прыполіку. Разгарнула:

-Во колькі!

І бабуля зайшлася добрым, сцішаным смехам: у падале беленькай спаднічкі ляжала прыгаршчы з дзве зялёных завязяў памерам з паўмезенца. Дзе-нідзе яшчэ з жоўтай кветкай-зорачкай на канцы. Пагладзіла дзяўчо па галоўцы:

-Добра, добра, дзетка. Іх толькі яшчэ есці нельга. Бачыш, якія маленькія? Гарадская ты мая…

 

ххх

Васіліха ўсё жыццё правіла Васілём. Ён, ціхі і памяркоўны, нават знешне выглядаў забітым. Схіліўшы галаву, цярпліва слухаў ён крыклівуюлаянку сваёй бабы, рабіў усё, як ёй было трэба, а ўвечары так жа ціха напіваўся.

Аднаго летняга дня Васілісе падалося, што векавая ліпа за гародам закрывае святло і не дае расці бульбе. Адразу ж загад мужыку – спілаваць адзін з трох сукоў, самы таўшчэзны і высокі. Усе дрэва не рашылася валіць. Васіль як заўсёды паслухмяна звязаў дзве драбіны, узяў пілу і палез рэзаць. Ён паспеў толькі падрапаць кару, як ліпа грозна зашумела ад знянацку наляцеўшага ветру, пачала дрыжэці і хістацца і, нібы ўсвядоміўшы небяспеку, рэзка адштурхнула драўляную рыпучую лесвіцу і Васіля разам з ёй.

Потым, калі Васіль лячыў у раёне паламаную руку і патрушчаныя рэбры, Васіліха ўсё не магла супакоіцца, разносячы па ўсёй вёсцы, што, маўляў, сам вінаваты, п’яніца пракляты. І няўцям ёй было, што на тым самым параненым суку, колькі помнілі вяскоўцы, гнездаваліся буслы, кожны год вяртаючыся з выраю, з пакалення ў пакаленне адбудоўвыючы папсаванае зімовай непагаддзю жытло.

Суседзі слухалі Васіліху, а потым разважалі паміж сабой:

-Гэта кара Боская… Там жа пяцёра іх:бацькі і трое буслянятак, якія і на крыло яшчэ стаць не паспелі…

ххх

Белы ранішні свет, пакроены бярозавым лісцем на вострыя праменьчыкі вымалёўваў кожную шчэрбінку на падгнілым ганку. Ціха рыпнулі дзверы, і на сонейка выйшла сагнутая амаль напалову бабка Пелагея. Пасцяліла даматканы палавічок і паціху прысела на верхнюю прыступку, расправіўшы рагі хусткі на грудзях і фартушок з шэрай спадніцая на каленках.

Адразу блямкнулі дзверы хаты насупраць, адтуль вялікімі крокамі, накіроўваючыся цераз вуліцу да суседкі, прашыбавала высокая і сухая Гануля. Падышла:

-Ну, здароў!

-Здарова, здарова дзякуй Богу – адказала Пелагея.

-Га? – пераспытала Гануля.

-Здароў, кажу! – пракрычала Пелагея, напаўголасу дадаўшы – Глухарка старая…

-А я іду, бачу – сядзіш. А мне зяць учора “каня” новага зрабіў, такі кіёк прыгожы, павыразаў там рознае… Дык хацела паказаць, а забылася.

-Ты і без палкі яшчэ добра крэўзаеш.

-Га?

-Добры зяць у цябе, кажу!

-Ага, ага, прысяду.

Так і пацякла размова, якой бавяць час амаль кожны дзень дзве сяброўкі, амаль равесніцы стагоддзя: гумарная, маленькая круглатварая Пелагея і глухаватая жылістая Гануля…

ххх

Парэпанымі, чорнымі ад зямлі рукамі старая спасцярожліва брала сухія крупінкі з каляровага імпартнага пакуначка і выкладала ў падрыхтаваныя роўненькія радочкі.Хутка палісаднік забуяе чароўнымі заморскімі кветкамі. У васільковых вачах свяцілася ціхая радасць: гэтае насенне даслала ёй унучка. Памятае пра бабулю. Як яна там маецца, у далёкім горадзе? Ну нічога, Бог не пакіне. Каб толькі семя хапіла… Унучка…

Старая высявала пад вокнамі хаты яе імя.

ххх

Паглядаючы на здзічэлы вішэннік і парослы гусянікам двор ля забітай хаты, вяскоўцы кожны раз узгадваюць старых Якуба і Якубіху. Сівыя абодва да празрыстасці, яны любілі сядзець на лавачцы пад вокнамі і гадзінамі назіраць за наваколлем, пачаргова вітаючыся з прахожымі.

Яшчэ усе памяталі пра іх тое, што з самай вайны не маглі старыя адвыкнуць піць “кофій” з сушаных і молатых жалудоў. Ужо звычнай у вёсцы стала аўталаўка, ды й дзеці прывозілі гарбату і каву магазінную, “сапраўдную”… А Якуб з Якубіхай – ну ніяк! Не было для іх лепшага за той гарклявы, даўкі смак жалудовага адвару…

ххх

-Во ў радзіве зноў баб панасабіралі, народнае пяюць – крыху зайздросліва абуралася сама сабе старая. Адраджэнне кажуць, адраджэнне. Што адраджаць? Даўніну? А ці бачылі яны тую даўніну? Як мая мама ад свету да свету на пана працавала, чалавекам не звалася, як з лебядой хлеб пяклі. Барані Бог такога адраджэння… Але ж пяюць, як мы калісьці пад язык пасля працы скакалі, і песня добрая…

ххх

Звычайны летні ранак. Стары пастух Куц павольна крочыць па доўгай вясковай вуліцы, раз-пораз цокаючы ў звонкім паветры пугаю – збірае кароў. Апошняя – сёмая – рудая з белай лабацінай жывёліна адрывіста “мыкнула”, выходзячы з расчыненых варот, заняла сваё пачэснае месца ў галаве статку.

-Усе, — пад нос прабурчаў Куц. – Толькі сем двароў яшчэ сілу маюць кароўку карміць… Ану, у поле! У поле! – прыкрыкнуў і зноў сцебануў пугай па пыльнай дарозе.

Сонца пачало прыпякаць. Ляніва абмахваючыся хвастамі хадзілі калгасныя каровы з жалезнымі біркамі ў прабітых вушах.

Крыху далей, асобнай купкай шчыліпалі траву “хатнія”. Куц, заваліўшыся на ватоўку пад алешынай усё абураўся сам сабе:

-Во дажыліся! Сваіх кароў разам з калгаснымі адзін у поле ганяю. Няма іх, сваіх. А даўней – ого! Пяць пастухоў не маглі угледзіць. З сабакамі пасцілі – столькі галоў было! А хутка і гэтых не застанецца. Не трэба будзе на пасту хадзіць. Ні кароў, ні людзей, ні вёскі…

 

Зоя КРАСАВИНА, начальник административно-хозяйственного отдела завода «Полимир»
Фото: Платон ЛЕМЕШ

Очень плохоПлохоСреднеХорошоОтлично (4 votes, average: 5,00 out of 5)
Loading...

Опубликовано в №:

  23.06.2018
(1,7 MiB, скачали - 724)

Новое видео

Подпишитесь на Вестник Нафтана на YouTube!